Для Хельмута это не элементарно любопытство, а важный моральный перелом: он постепенно инициирует понимать, сколь углубленно неточность просочилась в повседневную жизнь, идеи и поведение окружающих. С этого фактора его неразговорчивое расхождение перестаёт существовать внутренним состоянием и медленно преобразовывается в сознательную позицию.
Кардинальный пинок прибывает тогда, иногда Гестапо арестовывает его друга-еврея. Собственная катастрофа разламывает заключительную дистанцию промежду метафизическим злобном строя и определенной человечной болью, какую уже невозможно объяснить, извинить или забыть. После чего Хельмут понимает, что оставаться исключительно наблюдателем велико нельзя. Не имея ни власти, ни оружия, ни реальных способностей беспрепятственно сражаться с системой, он предпочитает то, что ему не составляет никакой трудности: инициирует допечатывать листовки и растягивать их по городу. Данный ход представляется малюсеньким в перспективе гигантской аппаратуры террора, однако собственно в нём проявляется оригинальное мужество.
Летопись Хельмута исключительно грамотна тем, что демонстрирует противодействие в отличие от поступок кроме страха, а как выбор, произведенный наперекор страху. Его поступки возбуждаются не из уверенности в победе, а из неосуществимости примиряться с несправедливостью после всего этого, как она коснулась короткого человека. Прослушивая передачи союзников, он натаскивается разграничивать справедливость промежду лжи, а испуская листовки, оборачивает своё представление в действие.
